Home » известные люди » Архитектор Гауди

Архитектор Гауди

gaudi architСовременных архитекторов нам преподносят как нечто новое и уникальное. Наверное, таковыми себя считают и сами строители будущего. Однако, если посмотреть на творения зодчих, станет ясно: главная тема современной архитектуры — нищета. Кредиты воображения в банках не выдают.

Родом из странного места
Реус — типичный провинциальный городок испанской провинции. Разве что не конченое захолустье: в свое время местные модернисты успели наворотить здесь немало дел, и сегодня из достопримечательностей можно заметить церковь Eglesia de Sant Pere, музеи Сальвадора Виласека и окружной Исторический, десяток-другой эксклюзивных домов. Между тем надо понимать, что самым характерным достижением реусской мысли и архитектуры остается Павильон № 6 для душевнобольных. Созданный по идее психиатра Бриансо и построенный архитектором Монтане роскошный дом (бильярдная, библиотека, отменное питание, а по праздникам — проститутки), предполагавший желтый цвет стен, надолго стал пристанищем для уставших от жизни толстосумов, опийных мажоров и лишь после Второй мировой войны — приютом для заурядных психов. А началось подлинное счастливое сумасшествие города Реуса много раньше, 25 июля 1852 года, когда в семье медянщика Гауди-и-Корнета родился сын. Пролетарское происхождение ничего хорошего не предвещало мальчику, которого назвали Антонио. Зато родительского внимания ему должно было хватать с лихвой: семья уже оплакала двух новорожденных малышей и остальных его братьев и сестер, умерших очень рано. Антонио, оказавшись приятным исключением, тем не менее был болезненным ребенком: сильные ревматические боли в ногах ограничивали его передвижение — в большинстве случаев приходилось седлать ослика. Врачи прописали питаться овощами и фруктами, запретили любые прогулки за исключением ежедневного моциона до церкви святого Филиппа Нери. Так что у мальчика было время почитать книги и научиться думать.
Однако хорошим учеником в школе (сегодня она названа его именем) Антонио не считался. Даром что он здорово разбирался в геометрии и рисовал, был усидчивым, наблюдательным и сообразительным. Когда учитель сказал, что птицы могут летать благодаря крыльям, мальчик тут же парировал, что крылья есть и у курицы, но ей они помогают бегать. Неудивительно, что с такой своей «внимательностью» Гауди вынес из школьного курса не важные, по мнению учителей, знания, а принципиальную дерзость — по собственной инициативе. Закончив школу, семнадцатилетний Антонио отправляется в Барселону — в надежде заняться наконец архитектурой серьезно.
Свое увлечение архитектурой Гауди объяснял корнями: «Я сын, внук и правнук котельщика. Мой отец был кузнецом, и мой дед был кузнецом. Со стороны матери в семье тоже были кузнецы; один ее дед — бондарь, другой — моряк, а это тоже люди пространства и расположения». В Барселоне Гауди посещает подготовительные курсы по изучению архитектуры на естественнонаучном факультете Барселонского университета. Полученных знаний с трудом хватает для поступления в Провинциальную школу архитектуры, но ему помогает оценка «чрезвычайно хорошо» за учебный проект. Разумеется, арочных работ для кладбища — чего же еще? Для пущей убедительности он детально рисует впечатляющий катафалк. Пока преподаватели мучатся принципиальным вопросом «гений или сумасшедший?», Гауди серьезно и прилежно учится. Он отказывается принимать понимание архитектуры тех лет («а курице — бегать!»), но в то же время не стремится стать архитектором-авангардистом, несмотря на популярность этого новомодного течения.

Пролетарий в щегольском костюме
architektura gaudiК середине XIX века на смену классицизму пришли романтика и неоготика. Вместо геометрически выверенных, сложных французских парков популярность завоевали стихийно разраставшиеся английские пейзажные парки, а вместо уютных домов — готические замки с живописными руинами в общем ансамбле. Отрицание строгих линий скоро дошло до крайности и привело в конце концов к преобладанию в архитектуре плетенки, орнаментальных линий — к тому, что предвещало эпоху ар-нуво. Пиренейский полуостров всегда был достаточно обособлен и зациклен на себе, но не настолько, чтобы остаться в стороне от нового течения, максимум — задержаться в развитии. В 1853 году английский теоретик искусства Джон Рёскин заявил, что «орнамент — начало архитектуры», но Гауди приходилось доказывать то же самое в середине 1880-х.
Гауди увлекся новой готикой. Книга Виолле-ле-Дюка, посвященная французским средневековым соборам, стала для него настольной, и в поисках реальных примеров Гауди отправился в Краксон, где Виолле-ле-Дюк реставрировал старый городской центр. Гауди так дотошно осматривал старые стены, что местный житель принял его за самого ле-Дюка и наговорил кучу комплиментов. Впрочем, в то время Гауди ходил таким франтом, что принять его можно было хоть за иностранного посла. Чтобы выглядеть шикарно, нужны были деньги, а их не хватало, хотя Гауди и работал в городском архитектурном бюро параллельно с учебой. Когда средства появлялись, Антонио, не задумываясь, тратил их на модную одежду и стрижку — видимо, излишне пролетарское детство оказало свое влияние. Быть пижоном в представлении Гауди было выгоднее, чем заниматься накопительством сомнительных испанских дензнаков.
Архитектурное бюро, где трудился Гауди, в это время не переживало недостатка работы. С появлением мануфактур и металлургических заводов население Барселоны увеличилось в четыре раза, в 1854 году были снесены старые городские стены. За несколько лет город вырос десятикратно и потребовал новое жилье и рабочие площади.
Если посмотреть на чертежи Гауди того времени, которые более похожи на сюрреалистические картинки, не возникнет сомнений, что с таким талантом он вполне мог состояться как богемный художник (и где бы был тогда Дали?). Но вместо этого Гауди стал ярым приверженцем популярного тогда антиклерикализма и, несмотря на элитарные увлечения и щегольской костюм, не забывал о своем рабочем происхождении. Его первым крупным контрактом стало помещение фабричного цеха по заказу кооператива «Обрера Матароненсе» в Матаро — организации, пропагандировавшей идеи английского утописта Роберта Оуэна. В 1878 году эта работа Гауди была представлена на Всемирной выставке в Париже. Там же Антонио познакомился с Эусебио Гуэлем, который впоследствии стал его другом и постоянным заказчиком. Гуэль нажил свое состояние на производстве текстиля и, к счастью, имел какое-никакое представление о современном искусстве. Экономическая стабильность упрочила позиции предпринимателей, а вместе с ними — и художников, благо меценатство всегда в моде, когда появляются свободные деньги. Двери дома Гуэля круглосуточно были открыты для художников, и Гауди был здесь частым гостем. Там он познакомился с работами известного анархиста Уильяма Морриса и художественного критика Джона Рёскина.
Естественная для молодого художника смесь из анархии и искусства была обусловлена помимо прочего патриотизмом. История Каталонии и ее столицы Барселоны сложилась трагично для ее граждан. Графство потеряло свою независимость в эпоху Нового времени, и в XIX веке в местных школах даже запретили преподавание на каталанском. По этой причине и возник рост интереса к средневековью и готике как к периоду свободы каталанского народа. В конце концов этот интерес приобрел характер политического манифеста, и Гауди как «самый каталанский из всех каталанцев» (по определению друга Жоакима Торреса Гарсиа) стал членом «Центра экскурсантов». «Экскурсанты» занимались тем, что бродили по историческим местам Каталонии и считали себя националистами. Гауди в отличие от них себя никакими целями и задачами не связывал и ничего не декларировал, но, как оппозиционер (будь то по отношению к школе или к власти), всю свою жизнь демонстративно отказывался говорить на испанском. Из-за этого упрямства на строительной площадке ему зачастую приходилось пользоваться услугами переводчика. А когда незадолго до смерти Гауди пришлось выступать в суде, он отказался отвечать на вопросы судьи по-кастильски.

Над всем, что сделано, ставлю nihil
В вопросах архитектуры тем не менее Гауди был космополитом. Его не занимала проблема чистоты архитектурного стиля, а принципом обучения было критическое понимание и переосмысление старых шедевров. Работать в таком ключе было сложно, а для Гауди очень важны были награды, поскольку долгое время его преследовал страх перед крахом профессиональной карьеры в духе «архитектор ли я?». Типичная неуверенность в своих силах художника, воспитанного в рабочем духе: обязательно нужно, чтобы хоть кто-то похвалил. Вожделенный приз он получил лишь однажды — за дом Кальвета, а заказов от общественных фондов было мало, да и те в основном на фонари и общественные туалеты. В 1878 году муниципалитет Барселоны обратился к нему с просьбой разработать проект газового фонаря, который был довольно быстро реализован. Претензии к Гауди заключались в том, что, по мнению властей Барселоны, молодой архитектор попросил слишком большой гонорар. Деньги выплатили, но ничего больше заказывать не стали. Так что сомнения Гауди насчет профпригодности возникали по его же вине. Строй он бесплатно свои туалеты — и официальное признание не заставило бы себя ждать. С другой стороны, такая принципиальная ценовая политика позволяла создавать действительно уникальные шедевры. Ясно ведь, что человек, который готов выкинуть на строительство дома полсостояния, изначально верит в гениальность архитектора и не будет придираться по мелочам.
Проекты носили частный характер, все были созданы в пределах Испании. Каждое здание было по-своему самостоятельным и художественно независимым. Универсальным можно считать разве что свойственный Гауди эклектизм, который выражался даже в противопоставлении используемых материалов. Например, в отделке дома Висенса Гауди решил совместить фактурный бут с гладкими плитками изразцов. Потом этот прием он использовал довольно часто. Оформительское мастерство Гауди-керамиста оказалась настолько необычным и интересным, что вскоре обернулось новой модой в каталанской архитектуре. Вместе с тем выявилась еще одна особенность работы Гауди. Дом Висенса занял у него пять лет, причем большинство архитектурных идей возникало по ходу строительства. Этот «органичный» метод стал единственно приемлемым для Гауди.
Первым делом, в котором архитектор смог развернуться в полной мере, стал его большой проект для Гуэля — новый жилой дом мецената в Барселоне. Не будучи связанным ни во времени, ни в средствах, Гауди вместо того, чтобы следовать плану дома, заявил, что «природа — лучший художник», и позволил сооружению развиваться самостоятельно. Сначала архитектор планировал сделать для Гуэля небольшую музыкальную комнату где-нибудь на третьем этаже, в стороне от главных помещений, а в итоге комната оказалась залом, занявшим три этажа в центре здания. В целом дом совместил в себе разные стилистические приемы: насыщенную металлическую орнаментику в духе ар-нуво и готические стрельчатые арки. В том же 1886 году Гауди создал еще два здания, уже в неоготическом стиле, о чем мечтал давно: Школу святой Терезии и Епископский дворец в Асторге. После смерти епископа Грау, заказавшего строительство в Асторге, у Гауди начались разногласия с церковной администрацией (ну разумеется), и ему пришлось отказаться от работы. Отдельные конструкции были переделаны, что вызвало частичное обрушение здания. Но это оказалось уже не принципиально: в рамках этих проектов ему удалось выяснить свои отношения с готикой и реализовать свои желания, что помогло быстрее отойти от «национальной моды» и работать в своем собственном стиле.
Профессиональное развитие архитектора стимулировали и амбиции Гуэля, его мецената. Во время одной из очередных поездок в Англию он восхитился красотой парков и предложил Гауди сделать нечто подобное. Зодчий попытался гармонично связать территорию парка и ландшафт. В конечном итоге парк Гуэля оказался в числе незавершенных проектов Гауди, поскольку из запланированных парковых строений удалось закончить только два. Однако по сути здания несли лишь дополнительную оформительскую нагрузку, и замысел удался. Свои желания Антонио воплотил с таким размахом, что никто на тот момент соревноваться с ним не мог. Огромная терраса в центре парка выглядела беспрецедентной, творческая свобода Гауди здесь выразилась в полной мере. Джон Рёскин, у которого Гауди учился, считал, что архитектура — это синтез искусств, архитектор должен быть и живописцем, и скульптором. Гауди доказал своим проектом то же самое. Для особенно глубокого визуального воздействия Гауди использовал для декора парковой «бесконечной» скамьи битую керамику, которая создает впечатление сюрреалистической трехмерной картинки. Строительными материалами на самом деле были битые тарелки, принесенные рабочими из дома, или заводской брак. Нигилизм Гауди дошел до апофеоза: чтобы придать скамейкам удобную форму, он заставил рабочих раздеться и сесть голыми задницами на незастывшие формы.
Последний законченный проект Гауди — дом Мила — современники окрестили «каменоломней». Из зависти, вероятно. При первом взгляде возникает ощущение, что ты стоишь перед отвесной скалой со множеством пещер, причем характер исполнения напоминает песчаник, изрытый водой. С другой стороны, очень похоже на пчелиные соты. В целом дом Мила — уникальный архитектурный парадокс, в котором Гауди реализовал весь свой опыт и использовал излюбленные приемы: фантастические гротесковые трубы, битую керамику, мельчайшую проработку всех деталей вплоть до проектирования дверных ручек. Все, что раньше архитектор воплощал в разных своих проектах, он совместил в одном, притом, как всегда, разработал каждую деталь дома сам. Если в парке Гуэля архитектура дополняла природный пейзаж, то дом Мила уже сам похож на монумент естественного происхождения. Собственно, это и было началом биоархитектуры, ноги которой растут из любви к осликам и курам.
Сложности воплощения Casa Mila были связаны прежде всего с большой площадью здания. Дом с основанием более тысячи квадратных метров должен был быть возведен на пересечении улиц Пассеиг де Грасиа и Калье де Провенса. Гауди удалось вписать его в существовавший архитектурный ансамбль с помощью оригинального угла дома. Он получился закругленным и сглаженным, так что конфликта улиц не возникло, и дом одинаково органично воспринимался с обеих сторон. Правда, для этого пришлось вынести фасад на метр на территорию тротуара. Но когда официальные инстанции попытались настоять на соблюдении правил, Гауди с характерной для него беспринципностью сказал, что согласен, но при условии, что здесь он поставит мемориальную табличку с объяснением, почему и по чьей вине фасад получился изуродованным. Так проблема решилась в пользу Гауди, но тут же последовала еще одна — из-за слишком большой высоты здания. Впоследствии она тоже была решена.
В первое время замечания были исключительно критическими, в газетах даже появились карикатуры на «каменоломню», а барселонские архитекторы почему-то стали подражать Гауди.

Когда плоды пожинают художника
Главным достижением Гауди считается «Саграда Фамилиа» — храм Святого Семейства. Им архитектор занимался с 1883 года до самой смерти в 1926-м. Храм строился на пожертвования частных лиц, и были времена, когда Гауди сам ходил по домам, собирая деньги на строительство. Свои огромные гонорары он, вероятно, тоже вложил в это дело. Архитектор изначально рассчитывал на то, что храм будет строиться долго, и говорил: «Святой Иосиф сам закончит его». Проект остался незавершенным.
«Святое Семейство», похожее и на песчаный замок, и на раскинувшее лапы-ветви дерево, как сорняк тянуло из Гауди последние соки. С 1914 года архитектор отказался от всех других проектов и занимался только строительством храма, организовав себе мастерскую и жилье вблизи. О франтовстве речь уже не шла: единственный костюм Гауди был настолько заношен, что на улицах ему подавали милостыню, а когда он забывал есть (почти всегда), строители подкармливали его. Изменения были принципиальными: от детского несерьезного отношения к церкви не осталось и следа, в разгар своей карьеры зодчий даже дал зарок не заниматься гражданской архитектурой.
В понедельник 7 июня 1926 года в Барселоне был пущен первый трамвай. Радости жителей не было границ, и единственным, что омрачило праздник, была гибель какого-то грязного старика, который в 5.30 пополудни вышел из «Саграда Фамилиа» и ковылял по направлению к церкви святого Филиппа Нери. Водитель трамвая № 30 счел, что сбил какого-то пьяного бродягу. У «бродяги» в карманах нашли Евангелие и горсть орехов. Гауди был без сознания, и никто не признал в нем знаменитого каталанского архитектора. Шофер такси отказался везти его в больницу, и о тяжелораненом позаботились прохожие. Когда его наконец-то узнали и предложили занять самую дорогую палату, он запротестовал: «Мое место здесь, среди бедняков!» Спустя три дня Гауди скончался и был похоронен в склепе незаконченного собора. Вероятно, и последние его мысли были отданы «Саграда Фамилиа», а не злосчастному трамваю. Непонятно, понял ли Гауди вообще, что произошло.
История его жизни, то дерзкой, то исполненной смирения, с лоском молодых лет, когда хотелось быть знаменитым, и скромностью последних, когда уже его величие было принято публикой, кажется отчасти нелепой. Гений, сумасшедший, пролетарий, аристократ — никто не захотел увидеть в нем архитектора, художника и скульптора в одном лице. У мастера, чьим именем ЮНЕСКО назвала 2002 год и которого сейчас пытаются канонизировать, не нашлось учеников, способных продолжить его изыскания. Попытки изменить, дополнить что-нибудь или подражать успехом не увенчались: перестроенный Епископский дворец в Асторге несколько раз обрушивался, а деревянное перекрытие фабричного цеха для кооператива в Матаро служит до сих пор. Гауди никогда не пытался создать новое архитектурное учение, а просто работал в своем понимании и ощущении гармоничной архитектуры. Может, именно поэтому Гауди нельзя полностью вписать ни в одну из существующих школ, утверждающих, что всем птицам крылья позволяют летать.
Потому что курице — бегать.

,

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *

*
*

eleven + 15 =